Минархизм.com.ua — Свободная Экономика

Альтернативная история российской экономики | Dmitry Zilberman

Некоторые меры регулирования были введены еще в первые месяцы войны

Развилки в истории всегда вызывали интерес, несмотря на обязательную оговорку об отсутствии у нее сослагательного наклонения. В России в этом смысле особое место занимают события 1917 г. Мы тоже попробуем рассмотреть некоторые альтернативы тому, что произошло, прежде всего — в экономике. Политические аспекты мы постараемся минимизировать или хотя бы свести к нескольким основным вариантам.

Можно встретить не только очень разные оценки состояния дел в дореволюционной России, но и разные прогнозы. Часть историков полагает, что, как минимум, до Первой мировой страна развивалась достаточно успешно, чтобы в обозримом будущем войти в число развитых, а политические изменения могли бы происходить эволюционным путем. Другая часть полагает, что экономического роста было недостаточно, накопились и продолжали накапливаться значительные проблемы, которые все равно, в итоге, перевесили бы. То есть все равно произошли бы серьезные потрясения, так же, как они произошли, скажем, в 1930-х в Испании, которая, как известно, не участвовала в Первой мировой.

Первая точка зрения не очень подходит для построения альтернативной «линии времени», поскольку предполагает слишком глобальное переписывание истории. Первая мировая вообще не началась бы? Началась бы, но Россия в ней не участвовала бы? Последний вариант порождает вопрос, не закончилась бы она иначе, и гораздо быстрее.

Так что лучше исходить из война все же началась, тем более, что в прошлой заметке мы показали, что и до нее дела шли вовсе не так блестяще, как иногда считают. Не столько Россия догоняла Запад, сколько ее экономика испытывала влияние роста мировых цен на сырье. Кроме того, происходил значительный рост населения. С учетом этих двух факторов прогресс оказывается весьма скромным, и мы можем говорить не о догоняющей, а об отстающей модернизации. Жаль, что причины этого недостаточно хорошо осмыслены. Тот же протекционизм многими считается чем-то хорошим, причиной успехов, а не проблем. Это создает риски, что подобная политика может пользоваться одобрением и в современности.

Есть два утверждения о событиях 1917 г., которые (в разных вариациях) достаточно укоренились. Первое: монархия была обречена, как минимум, со вступления России в войну. Второе: Февральская революция была лишь прологом Октябрьской. Отчасти это советская традиция, отчасти — особенность восприятия исторических событий. Поскольку они уже произошли, невольно предполагается, что все к ним и шло. Соответственно, отбираются те предшествующие события, которые, как кажется, приближали их.

Но не следует забывать, что это лишь один из вариантов развития событий. Болгария и Румыния сохранили монархию, хотя первая участвовала в войне на проигравшей стороне, а вторая воевала катастрофически неудачно, и была вынуждена подписать сначала перемирие, а затем и мир с Центральными державами. Но даже в России многие были недовольны не столько монархией, сколько конкретными персонами — Николаем II, императрицей Марией Федоровной, Распутиным, подругой императрицы Вырубовой и др. В то же время, прекращение монархической власти в целом ряде стран либо не привело к установлению режимов, подобных советскому, либо такие режимы были свергнуты в ходе гражданских войн.

Дело, скорее, в том, что уже в январе 1917 г. стало понятно, что страна, условно говоря, не вернется в 1913 г. В сентябре 1917 г. стало понятно, что она и в 1916 г. не вернется. Одним из факторов стало прогрессирующее расстройство денежного обращения.

Золотой рубль (с возможностью размена кредитных билетов на золото) был введен в 1897 г. Был накоплен значительный золотой запас, для чего (в том числе) правительство повышало таможенные пошлины, ограничивая импорт и стремясь свести бюджет с профицитом, размещало займы на европейских рынках. И вот в 1914 г., практически в первые дни войны, размен на золото был прекращен. Этим, кстати, можно проиллюстрировать разницу между частными деньгами банков, основанными на золоте, и государственным золотым стандартом, который был так внезапно прекращен.

В 1913 г. в Госбанке и казначействе имелось золота на 1327,9 млн. рублей, еще 227,5 млн. составляли запасы Госбанка за границей. Как правило, количество кредитных билетов не только покрывалось ими, но и оставался некоторый неиспользуемый резерв. Но уже в 1914 г. эмиссия бумажных рублей составила 1281,9 млн., в 1915 г. — 2721,5 млн., в 1916 г. — 3595,4 млн. В 1917 г. ситуация окончательно вышла из-под контроля, и было выпущено 18386,7 млн. бумажных рублей. Для сравнения — в 1913 г. все доходы бюджета (обыкновенные и чрезвычайные) составляли 3431,2 млн., все расходы — 3382,9 млн.

Таким образом, эмиссия стала основных источников дохода казны. Когда говорят о неготовности России к Первой мировой войне, не следует забывать, что речь идет, в том числе, о способности оплачивать те значительные и продолжительные расходы, которые потребовала эта война.

Все это довольно быстро стало сказываться на ценах. Если сравнивать с ценами 1913 г. (используемой для оценки покупательной способности рубля), то в 1914 г. они выросли на 1%, в среднем за 1915 г. — на 30%, в январе 1916 г. на 43%. Через год, в январе 1917 г., они были уже на 194% (т.е. примерно втрое) выше, чем в 1913 г. Как мы рассказывали в предыдущей заметке, цены росли и до войны, но, конечно, не так быстро. К началу ноября 1917 г. можно говорить уже о десятикратном росте по сравнению с довоенным уровнем.

Инфляция способствовала развалу экономики, и вместе с тем оказывала достаточно неоднозначное влияние на общество. Пострадали те, кто получал относительно фиксированный доход, в частности, рабочие, у которых рост заработной платы отставал от роста цен. По этой же причине сократились доходы части тех людей, кто составлял прослойку, которую можно очень условно назвать «средним и высшим классом». Расскажем о них подробнее.

В 1910 г. вышло исследование, посвященное возможности введения подоходного налога. Были собраны данные о возможном количестве плательщиков, предполагалось, что это будут люди, чей годовой доход превышает тысячу рублей. Таковых насчитали около 700 тысяч, т.е менее 0,5% населения империи. При том, что это была достаточно узкая прослойка, ее образ жизни, знакомый по многим фильмам и сериалам, довольно заметно повлиял на нынешнее восприятие той эпохи. Причем сумма в 1000 рублей, которая была выбрана в качестве пороговой, была вовсе не какой-то заоблачно высокой. Она позволяла городской семье вести более-менее комфортную жизнь, снимать отдельную меблированную квартиру, иметь кое-какие сбережения. Но вот купить автомобиль, даже ценой 2-3 тысячи рублей — уже вряд ли.

Любые сравнения с современностью вызывают вопросы к методологии, особенно к сопоставлению покупательной способности, но для самой приблизительной оценки: на тот момент 1000 рублей это — чуть больше 500 американских долларов, сравнение по CPI дает чуть больше 13 тысяч современных долларов в год, или чуть больше тысячи в месяц. Надо сказать, что в Штатах многие промышленные рабочие имели сопоставимые заработки.

В России же, конечно, преобладали люди других родов деятельности. В структуре их доходов в денежном выражении 16,6% составляли доходы от земли, 12,2% — от городской недвижимости, 37,5% — от торгово-промышленных предприятий, 13,9% — от денежных капиталов, 19,9% — от личного труда.

Сильнее всего, пожалуй, инфляция сказалась на тех, чьи доходы основывались на денежных капиталах (облигациях и т.п.), не сами доходы, но и сами капиталы обесценились.

Среди тех, у кого преобладали доходы от личного труда, могли быть врачи, инженеры, военные и чиновники, адвокаты, служащие коммерческих предприятий.

Разумеется, не все представители этих профессий имели такие доходы. Особенно плохо от инфляции пришлось тем из них, у кого они были более-менее фиксированными, и их рост не успевал за ростом цен. С доходами от недвижимости ситуация сложнее — многие из них были обременены долгами, которые к 1917 г. (и особенно в тот год) сильно обесценились.

Причем в тех случаях, когда кредиты выдавал государственный Дворянский банк, затруднительно определить конкретных потерпевших от такого обесценивания.

Надо отметить, что один человек мог иметь доходы из разных источников.

Например, нередка была следующая схема: дворянин закладывал свое имение, на полученную под сравнительно низкий процент и на долгий срок сумму покупалась городская земля или устраивались доходные дома.

Землю в самом имении он мог сдавать крестьянам, а сам — делать карьеру чиновника. Впрочем, в деревне в 1917 г. возникли серьезные беспорядки, крестьяне захватывали земли помещиков, и будущее их доходов от земли оказалось под вопросом.

В прошлой заметке мы рассказывали о достаточно масштабных операциях Крестьянского банка, который сначала выдавал кредиты практически только коллективам, затем и единоличникам.

К началу войну крестьяне все еще выплачивали кредиты, выданные коллективам во второй половине 1890-х (что сдерживало раздел земли). Но масштабная эмиссия рублей основательно обесценила и эти долги, при том, что крестьяне производили такой важный ресурс, как продовольствие, цены на который сильно выросли.

Впрочем, у этого была и обратная сторона — по мере роста цен правительство все больше «распускало руки», пытаюсь получить продовольствие (прежде всего, для снабжения армии) нерыночными методами.

Надо сказать, что некоторые меры регулирования (таксы, т.е. фиксированные цены) были введены во многих городах еще в первые месяцы войны. В дальнейшем вводились ограничения на вывоз хлеба и других товаров из определенных районов, при этом преследовались, прежде всего, цели военного снабжения.

На деле это привело к контрабанде между отдельными территориями внутри страны, и создало дополнительные сложности со снабжением продовольствием.

Летом 1915 г. было учреждено Особое совещание для обсуждения мероприятий по продовольственному делу, на базе которого после Февральской революции было создано Министерство продовольствия, государство начинает устанавливать твердые (т.е ниже рыночных) заготовительные цены на хлеб.

В 1916 г. появляются карточки и делается попытка провести разверстку, принудительное изъятие продовольствия, которое обычно ассоциируется с большевиками.

Вскоре после Февральской революции эта политика получает логическое продолжение — вводится хлебная монополия, предполагающая закупку у крестьян всего хлеба (кроме запаса для личного потребления и хозяйственных нужд) по твердым ценам и контроль государства над его распределением.

Контроль постепенно распространялся и на другие товары первой необходимости — топливо, ткани и прочие. Впрочем, реальная власть Временного правительства была достаточно слабой, и многое из этого осуществлялось лишь на бумаге.

Обесценивающиеся деньги, попытки заменить рынок государственным снабжением, и, как следствие, проблемы с продовольствием — это были еще не все проблемы.

Для финансирования войны активно размещались займы.

Около 16,8 млрд.руб. было занято на внутреннем рынке, 7,8 млрд.руб. — на внешнем, в основном — в Британии и Франции. Нужно сказать, что и до войны Россия имела довольно значительный внешний долг, размещенный, в основном, во Франции.

Как мы уже рассказывали, эти займы использовались для привлечения золота, для постройки железных дорог в рамках «системы Витте».

За годы войны этот долг вырос почти вдвое, достигнув примерно 16 млрд. руб. И это проблему было бы вынуждено решать любое небольшевистское правительство. Возможно, она даже усугубилась бы, поскольку для того, чтобы дотянуть до победы, потребовались бы новые внешние займы.

Хотя, скажем, в Китае гражданская война шла несколько десятилетий, представляется более вероятным, что власть более-менее установилась бы уже, как минимум, в первой половине 1920-х, возможно, и раньше.

Рассуждения о политических особенностях нового режима не столь важны для этой заметки, но все же рискнем предположить, что он (особенно если бы имела место гражданская война) носил бы, скорее, авторитарный характер. В том, как было устроено омское правительство Колчака, можно увидеть один из возможных вариантов этого режима.

Во главе был военный, но в кабинет входили люди разных убеждений и партий, и кадеты, и даже умеренные социалисты. В том числе, люди, так сказать, нового времени. Например, Виктору Пепеляеву, который был при Колчаке министром внутренних дел, затем председателем совета министров, было в те времена около 35 лет. Ивану Михайлову, министру финансов — около 28. Оба делали карьеру уже в сравнительно новых условиях, которые сложились после революции 1905 г. Оба преподавали, Пепеляев был депутатом Госдумы от кадетов. Михайлов (кстати — сын политкаторжан-народников) был экономистом, в 1917 г. сближался сначала с кадетами, затем с эсерами. Во времена империи они, конечно, вряд ли получили бы министерские портфели.

Скорее всего, проблемы денежного обращения новому режиму удалось бы решить далеко не сразу. В мирное время таможенные пошлины и доходы от винной монополии были среди главных опор бюджета. Потребовалось бы некоторое время, прежде чем правительству удалось бы вернуть реальный таможенный контроль.

Сухой закон, введенный после начала войны, возможно, отменили бы — именно для получения в казну хоть каких-то доходов.

Подоходный налог был введен еще в 1916 г., но при Временном правительстве он был, скажем так, переработан.

В новом варианты было совершенно безумное количество разрядов разрядов дохода — от 1000 до 1100 руб., от 1100 до 1200 руб., от 1200 до 1400 руб. и т.д. до 400 тыс. руб., итого получалось как бы 90 разрядов, включая тот, что обозначал доходы выше 400 тысяч. Каждому из разрядов до 400 тысяч соответствовал определенный оклад, т.е. фиксированная сумма, для 400 тысяч она разнялась 120 тысяч, т.е. 30%.

Конечно, 1000 руб., с которой начиналось обложение, в 1917 г. обладала уже совсем другой покупательной способностью, чем в начале 1910-х.

Более того, в условиях высокой инфляции вся эта тщательно составленная ведомость доходов и окладов очень быстро утрачивала актуальность, и ее бы, вероятно, постоянно пересматривали, внося еще большую путаницу.

Даже после окончания войны и сокращения связанных с ней расходов все равно остались бы обыкновенные расходы. Столкнувшись (по описанным выше причинам) с дефицитом бюджета, правительство, видимо, некоторое время налегало бы на печатный станок. Скорее всего, в лучшем случае, только в первой половине 1920-х удалось бы более-менее сбалансировать бюджет и вернуться если не к размениваемой на золото, то, по крайней мере, к более-менее стабильной валюте.

Хотя правительству и пришлось бы платить по внешним займам, зато страна не оказалась бы в такой изоляции, как советская Россия. Что же она могла предложить послевоенному миру?

В 1922 г. вышла работа советских экономистов М. Когона и И. Шенкмана «Экспортные возможности России». Там нет ни злоупотребления революционной фразеологией, ни фантастических ожиданий, все трезво и по-деловому.

Основное внимание уделено сельскому хозяйству, особенно экспорту хлебов и льна, лесному хозяйству, горной промышленности, особенно нефти и цветным металлам. Авторы отмечают возрастающую роль продуктов нефтепереработки в транспорте, и видят в ней большой потенциал. Об обрабатывающей промышленности написано достаточно мало, уже в конце очерка.

Авторы оказались весьма прозорливы.

Спустя десятилетия были открыты и введены в эксплуатацию месторождения нефти и газа. Эти продукты играли важную роль в советской экономике, и, вместе с углем, составляют основу экспорта современной России. Меньшую, но тоже важную долю экспорта составляет металлургическая продукция.

Кроме того, определенную роль играет экспорт продукции сельского и лесного хозяйства, алмазов, золота и платины. В Украине основу экспорта дают сельское хозяйство, металлургия и горная промышленность. В обеих странах горная и металлургическая промышленность тесно взаимосвязаны.

Вероятно, в 1920-х в экспорте новой, небольшевистской России важную роль играла бы сельскохозяйственная и лесная продукция. Этому способствовало бы и продолжающееся переселение в Сибирь. Но, в отличие от советской России, вероятнее всего, не было бы сплошной государственной монополии на внешнюю торговлю, хотя по некоторым продуктам она могла бы быть на какое-то время введена. В то же время, видимо, в страну более активно шли бы иностранные инвестиции, в том числе, в разработку полезных ископаемых.

Впрочем, экспорт хлебов столкнулся бы с определенными проблемами. Главная причина, о которой мы рассказывали в прошлой заметке — неустройство в деревне. Вопрос с общиной так и не был до конца разрешен, а рост сельского населения продолжался бы.

Скорее всего, новый режим все-таки принял бы как данность то положение дел, что стихийно сложилось в деревне в 1917 г., и, как минимум, большая часть тех земель, что были захвачены крестьянами, были бы за ними закреплены.

Считалось, что в частновладельческих (т.е., в первую очередь, принадлежих помещикам) хозяйствах была выше урожайность, более активно внедрялись машины и технические культуры, была, при прочих равных, выше товарность. Но, получается, этим бы в какой-то степени пожертвовали из политических соображений.

Дворянский банк, созданный в совершенно другой реальности, утратил бы свое значение, и был бы, видимо, ликвидирован или объединен с Крестьянским в единый банк, который занимался бы сельскохозяйственным кредитованием. Как мы уже упоминали, старые долги сильно или очень обесценились бы. Но он мог бы занять определенное место в новой политике по отношению к крестьянству. Рискнем предположить, в чем она состояла бы.

Достаточно долгое время крестьяне жили в своих общинах, управлялись своим порядком, будучи юридически обособленным сословием. Правительство не сильно стремилось это изменить, коль скоро они платили налоги, и, в том числе для уплаты, продавали часть урожая. Эта продукция потом продавалась в городах или за границу, в последнем случае она приносила в страну золото. Были созданы земства, которые, собирая с крестьян налоги, кое-что делали для них в сфере образования, медицины, страхования и др.

Затем возникает идея разрушить общину, сделать крестьян полноценными собственниками, уравнять их в правах с остальным населением. Она начинает воплощаться при Столыпине, хотя, как мы показали в предыдущей заметке, единоличниками в результате реформы (точнее, множества микрореформ в отдельных общинах) стала лишь небольшая доля крестьян.

Но параллельно, еще до войны, развивается новый подход, который, в какой-то степени, мог бы быть воспринят в альтернативной России. Его можно было бы сформулировать так: «Да, старые сословные ограничения рухнули, крестьяне теперь полноправные граждане новой России.

Но столетия угнетения не могли не повлиять на их уклад жизни и психологию.

К сожалению, жители деревни все еще темные, отсталые, суеверные. Они держатся за старые привычки и методы ведения хозяйства. Ими легко манипулируют местные «сильные люди», особенно те, кто дают займы на кабальных условиях.

В их жилищах теснота и антисанитария, нормой общественной жизни являются пьянство и драки, а нормой семейной жизни — постоянные побои, от которых страдают женщины и дети. Сами деревенские жители из этого порочного круга не выберутся, и городское общество должно им помочь».

В рамках этого подхода государство выделяло бы деньги на мелиоративные работы, агрономы учили бы крестьян современным сельскохозяйственным техникам, устраивали бы поля для демонстрации этих техник. Организованные сверху (на казенные субсидии) кооперативы и несколько обновленный Крестьянский банк выдавали бы кредиты на закупку удобрений и машин, тем более, что за границей, особенно в Штатах, как раз расширялось применение тракторов.

Земства утратили бы сословную составляющую, но, скорее всего, земская медицина и земская школа, в общих чертах, сохранились бы. Правда, вследствие сложной финансовой ситуации, в которой оказался бы новый режим, эти благодеяния, видимо, были бы весьма скромны, и во многом оплачивались бы из налогов, собранных с тех же крестьян. Но была бы задана общая тенденция к опеке, которая, вероятно, сопровождалась бы определенными ограничения в части землепользования, например, установлением максимальных размеров участков или усложненной процедурой банкротства.

Что касается горной промышленности, то здесь уже никак не обойтись без ответа на вопрос, какие территории вошли бы в новую Россию. Потому что, рассуждая о перспективах нефтяной промышленности в 1920-х, мы имеем в виду, прежде всего, бакинскую нефть.

Конечно, имелись и другие месторождения, и со временем были бы открыты и Ромашкинское, и Самотлор. Развивалась бы добыча золота и других полезных ископаемых. Несомненно, наступил бы момент, когда продукция горной и лесной промышленности потеснила бы сельскохозяйственную продукцию в структуре экспорта.

Что касается обрабатывающей промышленности, то она постепенно восстанавливалась бы. Но, скорее всего, по мере восстановления таможенного контроля над границами, стабилизации денежного обращения и, в целом, обстановки в стране возрастало бы промышленное лобби в пользу усиления протекционизма, тем более, что страна по-прежнему была бы богата самым разнообразным сырьем. Как обстояли бы дела на внутреннем рынке, на который, в основном, ориентировались бы промышленники?

Благосостояние довоенного среднего класса, о котором мы рассказывали выше, было бы сильно подорвано инфляцией и революционными событиями. Конечно, выдвинулось бы некоторое количество тех, кто разбогател на военных заказах, государственном распределении ресурсов, контрабанде, черном рынке, и просто оборотистых людей, умеющих воспользоваться моментом в кризис.

Но, в целом, ущерб от войны, обесценивания денег, попыток государства взять экономику под контроль, беспорядков и внутренних конфликтов был бы, по-видимому, очень значительным, экономике были бы нанесены раны, которые еще долго бы заживали. С другой стороны, розничная торговля и сфера услуг меньше страдали бы от стеснений, и восстанавливалась бы быстрее.

Даже в провинциальных городах можно было спокойно пойти и купить необходимые товары, российские или импортные, даже более дорогие из-за пошлин и косвенных налогов. Не нужно было бы за самыми обыкновенными вещами ехать в Москву, часами стоять там в очередях и т.п. Частные кафе и магазины, не говоря уже о частных банках и фондовом рынке — все это не пришлось бы заново открывать в конце 1980-х-начале 1990-х.

Любопытна была бы судьба наследия «системы Витте».

Значительный внешний долг, по всей видимости, сделал бы маловероятным повторения комбинаций, когда правительство буквально заваливало европейские рынки железнодорожными займами, а для строящихся на эти займы государственных железных дорог у выросших под протекционистским зонтиком предприятий заказывались бы рельсы, паровозы, вагоны и прочее.

Более того, поскольку уже построенные дороги были бы государственные, не исключено, что правительство в 1920-х вынуждено было бы использовать их доходы для решения текущих финансовых проблем, откладывая капитальные вложения до лучших времен.

К тому же, расходы на армию и флот, и соответствующие заказы, видимо, тоже были бы ограничены. Все это привело бы к падению по цепочке заказов вплоть до горно-металлургической промышленности, и потребовало бы сложной адаптации к новой реальности.

Рискнем сделать еще одно предположение. 1920-е, особенно после некоторой стабилизации обстановки в стране, стали бы временем биржевых спекуляций. Тут нужно отдать должное Временному правительству — кое-что и оно делало правильно. При нем было упрощено создание акционерных обществ.

Во времена империи это был сложный процесс, занимавший месяцы, а то и годы, и требовавших согласования на самом высоком уровне. Обычно уставной капитал был не меньше 250 тысяч руб., а номинальная стоимость акций, чаще всего, 250 или даже 1000 руб., что, конечно, отсекало большую часть населения от полноценного участия в рынке ценных бумаг.

При Временном правительстве сумма минимального уставного капитала была снижена до 20 тысяч, а процесс согласования был упрощен, что привело к настоящему акционерному буму. В 1920-х, по-видимому, российский фондовый рынок был бы наводнен различными акциями новых обществ, а надежда на быстрое обогащение, особенно после всех трудностей конца 1910-х-начала 1920-х, привлекла бы множество людей к биржевой игре.

Именно там их и застал бы крах конца 1920-х, наступивший бы, вероятно, вслед за американским. К тому времени экономика России, скорее всего, в лучшем случае, недалеко продвинулась бы по сравнению с довоенным уровнем. Подобно тому, как в 1900-1913 гг. она испытывала влияние мирового роста цен, теперь она, вместе с другими странами, переживала бы депрессию, падение цен и сокращение спрос на сырьевые товары, составлявшие основу экспорта.

Из-за этого 1930-е стали бы для России тяжелыми годами. Конечно, не такими тяжелыми, как в реальной истории, поскольку сохранилась бы рыночная экономика. Но предрасположенность к автаркии, скорее всего, привела бы в кризис к новому усилению протекционизма. Кроме того, те, кто отвечал бы за экономическую политику, конечно, посматривали бы на то, что делали правительства стран Запада, и, вероятно, в какой-то мере копировали бы их ошибки.

Возможно, кризис несколько менее сильно ощущался бы в деревнях, где все еще жило бы подавляющее большинство населения. В крестьянском хозяйстве была низкая товарность, т.е. лишь незначительная часть продукции шла на рынок, в основном, она внутри хозяйства и потреблялась.

Это давало определенную независимость от колебаний цен на рынке.

Могли пострадать те, кто подрабатывал в городах или получал денежные переводы от родственников, работающих на заводах, или брал на дом работу вроде изготовления одежды и т.п. Большую опасность представляли, скорее, природные бедствия, ведь для отсталых крестьянских хозяйств неурожай означал серьезные проблемы, недоедание и даже голод. Но из голодающей деревни не выгребали бы хлеб, возможно, наоборот — помогали бы, и трагедии, которая произошла в реальности, удалось бы избежать.

Впрочем, крестьяне все равно покупали городские товары — сельскохозяйственный инвентарь, ситец, спички, керосин и др. Поскольку цены на продукцию сельского хозяйства упали бы, а налоги и платежи по кредитам все равно пришлось бы уплачивать, это, вероятно, привело бы к сокращению спроса на эти товары и, при прочих равных, падению их производства.

Почти наверняка в экономической политике усилился бы интервенционизм, хотя сложно предсказать, в чем конкретно он выражался бы. Возможно, произошла бы девальвация рубля, некоторые предприятия были бы выкуплены в казну, увеличились бы военные заказы.

Постепенно, конечно, кризис стал бы ослабевать, и в мире, и в России. Но и к концу 1930-х, по всей видимости, можно было бы говорить только об отстающей модернизации. Россия не догнала бы Запад, хотя некоторые новые технологии, скорее всего, переняла бы. Весьма вероятно, что возникли бы пассажирская авиация и радио как СМИ. Последнее — в том числе, возможно, средство государственной пропаганды, поскольку режим тоже адаптировался бы к новым условиям.

«Россия, которую мы потеряли» конца 1930-х — была бы не чудесной страной, где все было бы хорошо. По всей видимости, она была бы одной из самых бедных стран в Европе. Но были бы и отличия от нашего мира. Режим, возможно, был бы авторитарным, но не тоталитарным. Сохранилась бы частная розничная торговля и сфера услуг, да и остальная экономика не была бы так огосударствлена. Не пришлось бы, как в начале 1990-х, начинать все с нуля, особенно в том что касается истории владения частной собственностью.

Dmitry Zilberman

Из заметки в группе фейсбука «Либертарианство, австрийская экономическая школа. Libertarianism, Austrians» от 10 января 2021 г.

Leave a Comment