Минархизм.com.ua — Свободная Экономика

Отстающая модернизация | Dmitry Zilberman

У нас по-прежнему нет убедительных доказательств того, что Россия догоняла Запад

Некоторое время мне случилось участвовать в обсуждении постов Дмитрия Травина. Я с большим уважением отношусь к этому экономисту, ведь его книги повлияли на мой интерес к экономической истории. Но сейчас наши взгляды достаточно сильно расходятся.

Он полагает, что все страны идут примерно по одному пути, пусть и с разной скоростью, и иногда сбиваясь с него и поворачивая не туда. Соответственно, все, включая и Россию, придут когда-то к светлому будущему.

Эта концепция напоминает пресловутую пятичленку*, от первобытно-общинного до коммунистического строя.

Предполагается, что Россия просто проходит какие-то этапы, которые другие развитые страны проходили 100 или 200 лет назад. Поэтому, как поет Летов в песне «Все идет по плану», «надо только подождать». Я же смотрю на вещи с куда большим пессимизмом, и вообще не верю в единый для всех светлый путь к свободе и процветанию.

В процессе обсуждения был упомянут примерно полувековой период между отменой крепостного права и Первой мировой. В связи с ним есть концепция, так сказать, прерванной модернизации. Согласно ей, Россия была бурно развивающейся страной, которая достаточно быстро догоняла развитые страны, и ей не хватило буквально несколько десятков лет, чтобы войти в их число.

Но, к сожалению, война и революция прервали этот прогресс.

Эту точку зрения можно встретить и в научных работах, иногда с уточнениями, что особенно бурный рост шел в последние 20 лет войной, в эпоху Витте и Столыпина, с некоторым перерывом на революцию. Есть также мнение, что поскольку Россия догоняла, ей приходилось развиваться слишком быстро, вот она и, так сказать, надорвалась.

Но насколько представление о том, что Россия именно догоняла развитые страны (а не ползла где-то позади), вообще соответствовало действительности?

Разумеется, в 1861-1914 гг. (как, впрочем, и до этого) Россия постепенно перенимала оттуда передовые технологии. При Александре II страна стала более открытой, поощрялись иностранные инвестиции, особенно в железные дороги. По сравнению с николаевской эпохой в этой сфере, действительно, произошел прогресс, практически все основные города были связаны железными дорогами, и постройка новых из «страшно громадного» предприятия, описанного Некрасовым, стала делом обычным. Со временем в империи появилось электричество для промышленных и бытовых целей, телефоны, автомобили. Значительная часть исторических (и сколько-нибудь красивых) зданий в российских городах была построена как раз в этот период.

Но это внешняя сторона прогресса, попытка же сравнения с другими странами дает куда менее однозначную картину. Попытки сравнить, как тогда говорили, «народный доход» предпринимались и до революции. Достаточно известной была работа Майкла Малхолла (Michael George Mulhall) 1896 г. «Industries and Wealth of Nations».

В России подобные исследования проводил Сергей Прокопович («Опыт исчисления народного дохода 50 губ. Европейской России в 1900-1913 гг.»). При всем несовершенстве их методов и неточной статистике на которую они опирались, их работы не утратили ценность.

Должен признаться, что та же работа Прокоповича нравится мне больше, чем современные проекты вычисления исторического ВВП стран, поскольку они слишком заражены математическим моделированием. «Отсчитаем 400 лет назад от 1950 г., и получим ВВП Франции эпохи Генриха II» — так примерно это выглядит.

Так или иначе, для Европы период 1861-1914 гг. был не менее важен, чем для России. Строились железные дороги, экономики росли, было основано множество компаний, в том числе некоторые из ныне существующих крупных.

Вы можете во многих работах прочитать, что экономика России была одной из самых быстрорастущих.

В абсолютных значениях — да, возможно, хотя, конечно, оценки могут быть достаточно неточными. Но при этом очень быстро росло население. Значение это фактора, на мой взгляд, недооценено.

В 1762 г., в самом начале царствования Екатерины II, население оценивалось в 19 млн. Через без малого сто лет, в 1855 г., в начале царствования Александра II — уже в 71 млн. В 1894 г., когда взошел на престол Николай II — 123 млн. Оценки предвоенного (1914 г.) населения (даже официальные) несколько расходятся, но если мы возьмем число в 170 млн., то, видимо, не сильно ошибемся. В 1765 г. в трудах Вольного экономического общества содержится представление о России как о стране, где слишком маленькое население сдерживает развитие ее главного богатства — сельскохозяйственной земли.

В 1914 г. она стала второй по населению страной в мире (исключая колонии) после Китая.

В связи с этим я вполне допускаю, что Малхолл мог быть не так уж и далек от истины, когда оценил народный доход России в 1864 г. в 565 млн. фунтов, а в 1894 г. — в 1004 млн., что означает прирост почти на 80%. Другое дело, что население за это время выросло на 64% (c 75 до 123 млн.).

И итоговый рост народного дохода на душу населения за 30 лет оказывается около 8%. Если говорить откровенно — это прирост в пределах статистической погрешности оценок, с одного низкого показателя до другого низкого. В сравнительной таблице («Industries and Wealth of Nations», p.391) за 1894 г. автор показывает, что Россия в этом смысле была самой бедной страной Европы с доходом менее 10 фунтов на человека.

Фактически же данные Малхолла о численности населения России занижены — в 1894 г. она составляла не около 105 млн., а, как я уже упоминал, 123 млн., т.е. на душу приходилось около 8 фунтов. Такая оценка ближе к той, которую для России конца 19 века независимо получил Прокопович.

В Британии подушевой доход составлял около 36 фунтов, во Франции – 31, в Германии – 25. Россия уступала даже Греции, которая с 13 фунтами дохода считалась одной из беднейших стран в Европе.

Как говорится, некоторые вещи не меняются.

Что касается прироста дохода, то во Франции он, по Малхоллу, за 1860-1894 гг. вырос с 860 до 1199 млн. фунтов. Прирост на 39% выглядит менее впечатляющим, чем в России, но население Франции росло гораздо медленнее, и подушевой доход вырос на 29%. По нему Франция занимала второе место в Европе, сократив за эти годы разрыв с Британией. В экономической историографии 19 века этот прогресс остался несколько в тени германского или американского.

И это была не просто игра чисел.

После наполеоновских войн Франция страдала от протекционизма, особенно это было заметно в металлургии. От дороговизны металла страдали и железнодорожное строительство, и сельское хозяйство, где из-за нее многие крестьяне использовали деревянные орудия. Но в 1860 г. был подписан англо-французский договор о свободной торговле, который очень оживил и торговлю, и французскую промышленность.

В самой Британии (метрополии, без колоний) за тот же период доход вырос с 938 млн. фунтов до 1423 млн. фунтов, т.е. на 52%. Но население росло быстрее, чем во Франции, и подушевой доход вырос с 32 до 36 фунтов, т.е. примерно на 13%. Казалось бы, подтверждается представление о британской экономике, которая во второй половине 19 века утратила динамику.

Но все несколько сложнее.

Малхолл замечает, что если в 1860 г. англичанин мог купить на 32 фунта 94 бушеля пшеницы, то в 1894 г. на 36 фунтов — уже 245 бушелей. Сейчас для нас, привыкших к постоянному росту цен, это кажется странным, но тогда такое было возможно — рост благосостояния не столько за счет роста доходов, сколько за счет снижения цен.

Получается, что в случае России мы не можем со всей определенностью говорить, что она в 1861-1894 гг. вообще догоняла развитые европейские страны, а не просто потихоньку двигалась вперед.

Как же так?

Неужели великие реформы были напрасны?

1894 г., по которому Малхолл проводил общее сравнения стран, удобен для нас тем, что это последний год правления Александра III. Правление его отца, Александра II, можно считать своеобразной оттепелью. Помимо отмены крепостного права и ряда реформ гражданского характера было также смягчено таможенное обложение.

Оно все равно оставалось сравнительно высоким.

Так, в 1857 г. (первый мирный год после Крымской войны) средний размер обложения составлял около 21%. Далее он (с колебаниями, конечно) снижался, и в 1873-1875 гг. был уже около 12% (Михаил Соболев, «Таможенная политика России во второй половине XIX века», стр.821-822).

После 1875 г. пошлины снова начали расти, но по-настоящему этот процесс развернулся уже при Александре III, который, конечно, был человеком другого плана, чем его отец. Крепостное право при нем, конечно, не вернули, но крестьян подвергли дополнительным стеснениям. Железные дороги продолжали строить, но их начали выкупать в казну, в этом смысле усилились государственнические настроения.

Разумеется, они и до этого функционировали не совсем на частной основе. Так, правительство обычно гарантировало железнодорожные займы, на которые они строились. Но выкуп в казну, конечно, убрал и те элементы частного расчета, которые в них были.

«Протекционистский винт», как его назвал Михаил Соболев, был в 1880-1890-х очень сильно закручен — уровень обложения в 1894 г. составил около 30%, т.е. даже выше, чем в 1857 г. Не стоит думать, что такой средний уровень обложения применялся к большинству товаров. На деле, даже в лучшие годы существовало совершенно безумное количество различных ставок, от умеренных до прямо-таки запретительных.

На них влияли фискальные интересы, отношения с конкретными странами, а также, разумеется, лоббизм.

Некоторые пошлины существовали буквально ради нескольких человек в стране, нескольких промышленников. Надо сказать, что многие из фабрикантов вовсе не были в этом отношении невинными, и выступали как против снижения, а лучше — за максимальное увеличение выгодных для них пошлин.

При этом некоторые не только действовали по своим каналам, но и выпускали статьи и заметки для влияния на общественное мнение.

Протекционизм был настоящем проблемой для экономики России, и не только для сельского хозяйства, где из-за него дорожал инвентарь. Как ни странно, страдала и промышленность. Причиной был тотальный характер российского протекционизма — пошлины были высокими, по сути, на все — на сырье, на полуфабрикаты, на готовые изделия.

  • Отчасти потому, что была довольно распространена точка зрения, что раз Россия так богата буквально всеми видами сырья, то желательно, чтобы вообще все производилось в ней, а импорт бы остался только для каких-то совсем экзотических товаров.

  • Отчасти потому, что возникали, так сказать, цепочки требований введения пошлин — производители полуфабрикатов жаловались на дорогое сырье, производители готовых изделий — на дороговизну полуфабрикатов.

Все это негативно влияло на способность промышленников предложить конкурентоспособный товар.

На экспорт шло практически только сырье, доля готовых изделий была ничтожной. Но даже внутри страны существовала конкуренция с импортными готовыми изделиями, ввоз которых, несмотря на высокие пошлины, все-таки рос. Конечно, внутренний рынок был значительным. Но, с одной стороны, как было показано выше, уровень доходов был достаточно низким. С другой, поскольку протекционизм защищал не какую-то отдельную отрасль, то это удорожало практически все готовые товары для, прямо скажем, очень небогатого массового потребителя, и еще сильнее сужало рынок.

Россия по-прежнему одна из самых обеспеченных ресурсами стран мира, и не удивительно, что протекционистские идеи пустили в ней такие глубокие корни.

Поэтому, если вы будете читать статьи об эпохе Витте, научно-популярные, и даже просто научные, то, скорее всего, о протекционистской стороне его политики в них будет написано с одобрением.

Другой фундаментальной проблемой (точнее, целым клубком проблем) была сельская община, правовые ограничения, связанные со статусом крестьян и нечеткими (для большинства крестьян в губерниях Европейской России — фактически, отсутствующими) правами частной собственности на землю.

Надо сказать, что тема общины была достаточно политизирована уже в дореволюционные времена, и даже те, кто занимался по ней научными исследованиями, не были идеологически нейтральными. В результате различные стороны не столько изучали сложную общественную проблему, сколько пытались подогнать ее под свои умственные конструкции.

Народники видели в общине русский вариант социализма.

Некоторые консерваторы тоже видели в ней желаемую модель общества, устроенного как большая семья, где, может быть, нет особого богатства, но зато за столом никто не лишний, каждому по куску хлеба да достанется. Но при этом существововал стереотип, что община — это нечто исконное, равное себе на протяжении столетий и по традициям, и по функциям (в том числе, по перераспределению земли), и в этом смысле испокон веков чуждое частной земельной собственности.

Но исследования, которые проводились уже после отмены крепостного права, особенно с 1870-х, показывают более сложную картину. Роль общины менялась, и важную роль в этом играло государство. Как ни странно, ухудшение наступило как в раз в эпоху Петра I, и ряд процессов тех лет можно охарактеризовать как антимодернизацию.

Не будет большой ошибкой сказать, что Российская империя родилась в войне.

Северная война, устройство армии новой типа, флота, строительство Петербурга — все это потребовало значительных ресурсов, и Петру I приходилось напрягать все силы подвластной ему страны. Несмотря ни на какие запреты, крестьяне разбегались от податей и рекрутских наборов, росли недоимки.

Поскольку существовала круговая порука, получалось, что с земли нужно было платить подати, а обрабатывать ее было некому, и на остальных участников общины ложилась дополнительная тяжесть.

Чтобы стабилизировать финансовое положение, Петр I ввел подушную подать — отныне на каждую «душу» мужского пола падала фиксированная сумма, которую за нее следовало уплатить. И если прежнее поземельное налогообложение хоть как-то учитывало платежные силы податного населения, то теперь платить эту сумму (или большую) должны были все. Не важно, какой у крестьянина был земельный надел, бедным он был или зажиточным — он должен был платить. Или служить, если его забирали в солдаты. Он мог быть даже мертвым, но все равно считаться платежеспособным, если умирал уже после последней переписи.

Именно такие мертвые души покупал гоголевский Чичиков.

Нужно подчеркнуть, что подушная подать была введена в 1724 г. не как разовая и чрезвычайная мера, а как основа регулярного налогообложения, и на долгие годы стала главным источником пополнения казны империи и была отменена (в Европейской России) лишь в 1887 г.

Понятно, что тяжесть фиксированной «поголовщины», как ее называли, на разных крестьян ложилась по-разному.

Но инициатива «поравнения» земельных наделов (прямо увязываемая с необходимостью платить подать) вовсе не обязательно исходила от сельской общины, иногда от помещика, иногда от государства. Само это «поравнение» крестьянами воспринималось очень неоднозначно, в ряде случаев — как нечто не вполне законное. Более того, среди исследователей был интерес к русскому Северу, где крепостного права практически не было. Оказалось, что там землю покупали, продавали, завещали и дарили, и крестьяне даже хранили соответствующие документы.

Разумеется, «поравнение» вызывало много вопросов, в том числе неожиданного для нас характера.

Например, если в крестьянской семье рождались одни девочки, в ней получалось много «ртов», но мало «душ». Все это приводило к разногласиям, спорам, дракам и т.п. Очень многое зависело от местных условий, плодородия, близости железных дорог и т.п. К тому же, как было уже сказано ранее, происходил постоянный прирост населения, и к 1880-м подросло целое поколение крестьян, которые родились уже после последней переписи или по какой-то причине в нее не попали и уже не помнили крепостного права.

Ситуация запутывалась, уменьшение наделов, растущая чересполосица, рост числа конфликтов из-за переделов и общее ощущение неурегулированности прав собственности, не говоря уже о налогах, сильно подрывали стимулы проводить какие-то улучшения.

Урожайность основных хлебов оставалась очень низкой.

В 1891-1892 гг. случился голод. Конечно, это не был тот голод, что в 1930-х. Но это был симптом, обративший на себя внимание городского общества, которое до этого, видимо, не очень понимало, что происходит в деревне.

Поэтому стоит ли удивляться, что за 1861-1894 гг. при общем росте экономики и особенно промышленности (скованной, впрочем, протекционизмом) рост подушевого дохода оказался более чем скромным, если для крестьян, составлявших до 85% населения, о прогрессе можно говорить лишь с оговорками?

Отмену крепостного права обычно хвалят за то, что она стимулировала миграцию крестьян в города, что способствовало оживлению промышленности.

Это верно, хотя многие крестьяне, махнувшие рукой на попытки найти свое место в деревнях Европейской России, устраивались не на фабрики, а в городские лавки, трактиры, на стройки, занимались извозом, переселялись в Сибирь, странствовали и брались любую неквалифицированную работу или просто нищенствовали.

Но неправильно сводить модернизацию к индустриализации, особенно так, как это делают те, кто утверждает, что в России были относительно модернизированные города, не уступающие европейским, и немодернизированные деревенский «хвост».

Ведь основу экспорта составляли как раз продукты сельского хозяйства, а доля городской промышленности была в нем как раз ничтожна. Кроме того, крестьяне обеспечивали значительную часть доходов казны, не говоря уже о той переплате за готовые изделия, которая поступала промышленникам из-за протекционизма.

Таким образом, итоги первого этапа (1861-1894 гг.) эпохи между отменой крепостного права и Первой мировой, оказались не столь блестящими. Не следует ли вместо термина «догоняющая модернизация» использовать термин «отстающая модернизация»?

Но впереди было еще 20 лет, которые как раз обычно и ассоциируются с «Россией, которую мы потеряли».

Смогла ли Россия ими воспользоваться?

Напомню кратко, о чем шла речь выше.

Мы подвергли критическому рассмотрению тезис о том, что дореволюционная Россия после отмены крепостного права догоняла развитые страны в своем экономическом развитии, и лишь Первая мировая и революция прервали этот процесс. Мы начали с периода 1861-1894 гг., т.е. от освобождения крестьян до конца правления Александра III.

Оказалось, что в этот период достаточно сложно говорить о догоняющей модернизации, если учитывать не только рост экономики России, но и очень значительный рост ее населения. Кроме того, для развитых на тот момент стран этот период также был периодом бурного роста, как экономического, так и технологического.

На их фоне уместнее говорить об «отстающей модернизации» — Россия, судя по всему, потихоньку продвигалась вперед далеко позади развитых стран, но такими темпами вряд ли догнала бы.

И это была не просто игра в цифры.

Сельское население России оно быстро росло, и для него говорить о прогрессе достаточно сложно. О нем как-то забывают в контексте модернизации или смотрят как на источник рабочей силы для городской промышленности.

А между тем оно составляло около 85% населения страны.

И дело было не только в очень низком уровне жизни в деревне, но и в некоторой общей неустроенности. Да, крепостное право было отменено, но сохранилась община, и связанная с ней неурегулированность прав собственности на землю, а также юридическая обособленность крестьян.

Правительство не трогало общину, оно предприняло в 1880-1890-х некоторые мероприятия, связанные с крестьянским землевладением, но они, скорее, еще больше запутали дело (о чем мы поговорим позже). В городской промышленности все тоже было не так благополучно — за фасадом промышленного подъема скрывалась неконкурентоспособность на внешних рынках, вызванная отчасти тотальным протекционизмом, отчасти другими правительственными стеснениями.

Эти проблемы перешли и во втором период, о котором мы поговорим — 1894-1914 гг.

На эти годы приходилось царствование Николая II, и словосочетание «дореволюционная Россия», как правило, вызывает ассоциации именно с этим временем. Оно было запечатлено на множестве фотографий, в том числе на цветных фотографиях Прокудина-Горского, а также в кинохронике, которая тогда же зародилась как жанр.

Для Европы эта эпоха тоже была особенной — два сравнительно мирных десятилетия экономического и технологического прогресса перед катастрофой Великой войны.

На улицах городов в заметных количествах появляются автомобили, растут телефонные сети, расширяется применение электричества, как в быту, так и в промышленности, возникает кинематограф как новый вид массового искусства. Появляются радио и авиация, открыты рентгеновские лучи и радиоактивность, новые технологии создают новые отрасли промышленности и новые профессии.

Конечно, эти новые технологии, новые товары проникали и в Россию.

Что касается власти, то в первые 10 лет правления Николая II она в своей экономической политике в значительной степени, так сказать, ехала по старой колее. От своего отца, Александра III, он унаследовал как министра финансов, С.Ю.Витте, так и выстроенную Витте «систему». Остановимся на том, в чем она заключалась.

Некоторые ее элементы начали складываться еще в 1880-х.

Мы уже говорили о том, что таможенные пошлины начали расти еще во второй половине 1870-х. В 1880-х они были уже достаточно высокими, тогда же государство стало выкупать железные дороги в казну. В 1890-х тарифы стали очень высокими или просто запретительными, а государство окончательно подмяло под себя железные дороги, как за счет выкупа старых, так и за счет строительства новых.

Особенностью «системы Витте» стало очень активное привлечение иностранных инвестиций, прежде всего в горно-металлургическую и смежные с ней отрасли.

В фокусе этих инвестиций оказался прежде всего нынешний восток Украины.

Стимулировались эти инвестиции, разумеется, не только протекционизмом, но и заказами от казенных железных дорог, особенно строящихся, например, на поставку рельсов. А строились эти дороги, в значительной степени, на займы, которые размещались заграницей, в первую очередь, конечно, на Парижской бирже.

Николай II унаследовал от отца и хорошие, можно даже сказать, союзные отношения с Францией. В рамках этих отношений во Франции очень активно размещались займы, как собственно государственные, так и железнодорожные.

Во Франции по-разному относились к этому союзу, но купон в 4% многим казался привлекательным, тем более, что у России была репутация надежного заемщика. В результате деньги в эти облигации поместило немало частных лиц, включая совсем мелких инвесторов, по некоторым оценкам — более 1,5 млн., целая прослойка французского общества.

Отказ большевиков платить по долгам стал для многих рантье настоящим ударом.

Выстроенная Витте комбинация преследовала несколько целей. Высокие таможенные пошлины должны были как приносить доход в казну (для поддержания бездефицитного бюджета), так и сдерживать импорт, препятствуя оттоку золота за границу. Нетрудно заметить здесь противоречие, поскольку сокращение импорта (по крайней мере, легального) сокращало и таможенный доход.

В то же время, предполагались обильные поступления в страну золота, как от займов, так и от прямых иностранных инвестиций. Такой приток золота считался необходимым условием для введения золотого рубля, которое и произошло в 1897 г.

Получается, что за фасадом золотого обращения в России стояла государственная интервенционистская схема невиданного прежде масштаба.

Ведь если промышленность, производившая потребительские товары, пусть и защищенная высокими таможенными пошлинами, все-таки, как правило, ориентировалась на частного покупателя, который, так сказать, голосовал своим кошельком, то в случае с «системой Витте» значительная часть конечного потребления приходилась на государство.

Дело не сводилось к комбинации для устройства финансов и денежного обращения — Витте, судя по всему, вполне искренне считал, что таким образом он развивает российскую экономику.

Не удивительно, что современные российские авторы (кроме тех, кто смотрит негативно на всю дореволюционную историю в целом), как правило, пишут о Витте с уважением, разве что некоторые укоряют за увлечение именно иностранными инвестициями и займами.

Но идеи вроде запретительного протекционизма и развития экономики путем госзаказов по-прежнему в ходу.

В современных описаниях той эпохи вы, вполне возможно, увидите данные по значительным темпам прироста по тем отраслям промышленности, которые пользовались особым государственным покровительством. Но вряд ли там будет проанализировано, как это сказалось на конкурентоспособности предприятий, покупавших продукцию этих отраслей по сравнительно более высоким ценам, особенно если эти предприятия работали на частного потребителя, а не на казну. В начале XX века были те, кто критиковал протекционизм, но их имена (Михаил Соболев, Яков Новиков и др.) и работы мало известны современным российским читателям.

Следует признать, что Витте при этом достаточно трезво оценивал положение крестьян, составлявших большинство покупателей на внутреннем рынке. Он осознавал их бедность, и связывал ее с их юридической обособленностью и стесненностью возможностей для рыночного обогащения в рамках общины. В конце XIX — начале XX века ситуация осложнилась — несколько неурожаев, локальный голод и общий экономический кризис.

В 1902 г. по инициативе Витте создается Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности. На местах были образованы комитеты для сбора данных, выработки предложений. Все это, по замыслу Витте, должно было привести к решениям, которые не ограничивались бы местными агротехническими улучшениями, но и затрачивали бы вопросы общего характера — уходу от крестьянской сословности и общинности.

Но проект встретил сопротивление, прежде всего, со стороны министра внутренних дел Витте, который, судя по всему, полагал, что это путь, который может завести слишком далеко, вплоть до изменения государственного самодержавного строя. В 1903 г. Витте потерял пост министра финансов. Особое совещание проработало 3 года, были приняты некоторые его рекомендации, но, в целом, реализовать свой замысел в этой сфере Витте не удалось.

Аграрная реформа началась уже при Столыпине.

Мы так подробно рассматривали «систему Витте» потому, что она, в общих чертах, продолжалась да самого конца того периода, о котором мы говорим. Сохранились высокие и очень высокие таможенные пошлины, доходная часть бюджета (особенно в налоговой части), в основном, складывалась за счет них и других косвенных налогов (включая винную монополию). Продолжалось и строительство государственных железных дорог в качестве инструмента привлечения в страну золота за счет займов.

Во время первой русской революции в деревне происходили достаточно серьезные беспорядки, и правительство Столыпина постаралось изменить ситуацию путем реформ.

В 1906 г. крестьяне получили возможность «укреплять» землю в собственность, начинаются работы по землеустройству. В 1907 г. Столыпин представил Думе достаточно широкую программу преобразований, затрагивающих не только крестьянство. Но и в крестьянских делах предложения не сводились к изменениям земельных отношений, а были более общего, административно-юридического характера.

Судя по всему, Столыпин хотел, чтобы крестьяне могли бы пользоваться теми же возможностями, что и городские, избавить их от особого положения, которое было в чем-то опекой, в чем-то дискриминацией. Они должны были иметь возможность покупать, завещать, закладывать и как-то еще распоряжаться собственностью, земельной и не только, проводить сельскохозяйственные улучшения, продавать собственность, чтобы перебраться в город (или в Сибирь, на Дальний Восток и т.д.). Одним словом, взять жизнь в свои руки, и стать обычными подданными, которые просто в данный момент живут в деревне.

Насколько это все удалось реализовать?

Публицист А.С.Ланде (писал под псевдонимом Изгоев), кадет, достаточно хорошо относившийся к Столыпину и его преобразованиям, опубликовал уже после его смерти, в 1912 г., работу » П.А.Столыпин. Очерк жизни и деятельности». В ней он пунктам сравнивает — что было обещано, и что было сделано за 5-6 лет реформ.

К сожалению, получается, что далеко не все удалось сделать.

Большая часть предложений либо застряла в Думе или Госсовете, либо само правительство отказалось от из реализации, в том числе, видимо, потому, что они не очень сочетались с охранительными мерами, которые Столыпин проводил параллельно. Некоторые предложения — и хорошо, что не дошли до реализации (например, подоходный налог).

А вот в сфере земельных отношений кое-что, действительно, удалось.

Возможно, поэтому с именем Столыпина связывают, прежде всего, аграрную реформу. Работы по землеустройству продолжались и после его гибели, и кое-что делалось даже в годы Первой мировой.

А.Кофод (датчанин, принявший русское подданство, и ставший одним из главных сотрудников Столыпина в деле аграрной реформы) в своей книге 1914 г. «Русское землеустройство» приводит данные о доле единолично устроенных крестьянских дворов к общему числу дворов. На начало января 1913 г. она составляла в среднем 5,7% (по губерниям европейской части империи, ныне относящихся к России, Украине, Беларуси, Литве, Молдове). Но эта доля очень различалась по губерниям. Автор объединил их в несколько регионов (иногда, правда, разделенных не губернскими, а уездными границами).

Самая высокая доля была в регионе, который он назвал «Южные степи» (Херсонская губерния, Екатеринославская, часть Харьковской и т.д.) — 16,3%. В Екатеринославской — 22,4%, а в части Полтавской — целых 37,3%. Несколько меньше в регионе «Юго-Восточные степи» (Ставропольская губерния, Саратовская, Астраханская и т.д.) — 11,3%. В «Центре» (Московская, Нижегородская, Тульская, Тамбовская и др.) — 3,4%, в Московской — 3,6%, в Нижегородской — 3,8%.

Меньше всего было на «Севере» — 1,5%, причем там в некоторых субрегионах (например, части Архангельской губернии) эта доля близка к нулю, т.е. там практически ничего не удалось сделать. При это в Санкт-Петербургской губернии — 17,3%. Любопытно, почему? Туда было удобнее ездить? В 2 северных уездах Киевской губернии — 14%, в остальной части — 5,2%. Средний размер единолично устроенного хозяйства колебался от 3,9 десятины на «Юго-Западе» (Подольская губерния, части Киевской и Волынской и др.) до 13 десятин на «Востоке» (Уфимская, Казанская, Симбирская и др. губернии).

Как видим, получается очень большой разброс.

Большим подспорьем для понимания проблемы стала вышедшая в 1915 г. книга воспоминаний С.Т.Семенова «Двадцать пять лет в деревне». Автор родился в 1868 г., уже после отмены крепостного права, и в 11 лет ушел на заработки в Москву.

Там он приобрел вкус к чтению, особенно на него повлиял рассказ Льва Толстого «Чем люди живы». Он и сам начал писать рассказы, но так увлекся идеями Толстого, что решил вернуться в деревню и жить крестьянским трудом.

Он не утратил интереса к литературе, читал односельчанам книги. При этом сам публиковался, получал гонорары, что, конечно, помогало. В деревне многие имели дополнительные доходы, кто-то занимался извозом, кому-то присылали деньги их родственники, работающие в городах, прежде всего, в Москве — на фабриках, в трактирах.

Невольно приходит на ум сравнение с современностью, когда в некоторых странах значительная часть экономики строится на денежных переводах, которые мигранты шлют своим родственникам из-за границы.

Названия общины «сельское общество» или «мир» соответствуют тому, что описывает автор. Это, действительно, было общество в миниатюре — с очень разными людьми, у которых были разные интересы, разное отношение к жизни.

Были люди, которые пользовались влиянием — как формальным, так и неформальным, причем не всегда было понятно, за счет чего.

Кто-то был зажиточным, но не пользовался уважением. Кто-то имел большие дополнительные доходы, кто-то меньшие. Кто проявлял инициативу (к ним относился и автор книги), кто-то плыл по течению. Отношения с помещиком в каждой конкретной общине складывались по-своему, влияло то, как помещик вел себя во времена крепостного права, как он размежевался с крестьянами после отмены (какие земли ему достались), как вел себя он и его наследники.

Например, один из лидеров кадетов, В.А.Маклаков (который тоже родился после отмены крепостного права и в детстве думал, что это что-то связанное с фортификациями) в своих воспоминаниях рассказывал, как он в юности встречался с одним помещиком, Кисловским. Тот деятельно управлял своим земельным владением, во все вникал, к крепостному праву относился отрицательно, считая, что оно разбаловало дворян, отучило их хозяйствовать.

Но при это он вел себя с крестьянами (которые арендовали его землю) предельно грубо и высокомерно, презирал их. Во время первой русской революции имение Кисловского было сожжено дотла.

Или другой случай — тоже из его воспоминаний.

Как раз в годы той революции, уже в зрелом возрасти, он приезжал в деревню. Там у него была только усадьба, почти без пахотной земли, возможно, поэтому с крестьянами сложились хорошие отношения.

А в соседнем селе жили государственные крестьяне, не знавшие крепостной зависимости от помещика. У них вышел разговор из-за леса, который рубили крестьяне из его деревни. Государственные крестьяне считали, что раз они люди казенные, то и казенная земля, на которой они работали, скоро отойдет им, вместе с казенным лесом. А вот земля Маклакова отойдет крестьянам из его деревни.

Впрочем, многие дворяне задолго до революции перебрались в города.

В той местности, где жил Семенов, помещица (уже пожилая женщина) тоже решила «развязаться» с деревенской жизнью и продать имение. Несколько деревень договорились его и купили его, получив кредит в Крестьянском банке.

В книге интересно описаны связанные с этим бюрократические хлопоты, строгие требования к документам. Условия этой покупки спустя много лет, уже когда началась аграрная реформа, стали для ее участников неприятным сюрпризом.

Когда начали делить землю, в банке сказали, что поскольку у помещицы ее покупал коллектив, то и отдавать кредит должен тоже коллектив, и пока он не будет выплачен, никакие разделы не допускаются. Это повлияло на отношение к разделу в деревне.

Насколько это ситуация была распространенной?

По-видиму, достаточно. Крестьянский банк начал свою деятельность в 1883 г., и за 1883-1895 гг. выдал ссуды на покупку на 2,41 млн. десятин. В 1896-1905 гг. его деятельность активизируется, и с его помощью было куплено уже 5,86 млн. десятин. В 1906-1912 гг. — 7,57 млн. десятин.

Но если в последнем периоде в приоритете оказываются единоличные хозяйства, то в первых двух основными заемщиками выступали как раз коллективы.

Допустим, в 1897 г. крестьяне брали ссуду на 38,5 лет. Предполагалось, что кредит будет выплачен в середине 1930-х. Получалось, что банк, с одной стороны, наделял крестьян землей, а с другой — замораживал ее в коллективной собственности.

Более того, в деревне были как сторонники, так и противники раздела земли. И здесь тоже не следует упрощать в духе «зажиточные были за, бедные против». Были те, кто хотел продать участок и уехать из деревни — в город или в Сибирь.

Некоторые зажиточные крестьяне были бенефициарами общинного землевладения за счет доступа к «общей» земле и, так сказать, политического влияния на решения сельских сходов. Как известно, еще Юлию Цезарю приписывают фразу, что она предпочел бы быть первым в маленькой деревне, чем вторым в Риме.

Как и в любом обществе, в сельском обществе были те, кто продвигал какие-то изменения, те, кто был готов их поддержать, те, кто, как персонаж советского фильма «Гараж», были «из большинства», меняли свою позицию.

Были и те, кто были, в принципе, против изменений, и считали, что нужно жить так, как жили всегда, и нечего народ баламутить.

Разумеется, многое зависело от личных отношений, мнения формальных и неформальных лидеров и т.д. Конечно, различались и общие условия — плодородие, близость к железной дороге и т.д.

Но, например, Семенов рассказывает, что в соседнем селе крестьяне поделили земли, перешли на хутора и отруба.

А в его деревне, наоборот, дело шло непросто, были конфликты, угрозы, и он (как активный сторонник реформы) нажил себе врагов и недоброжелателей. Он приводит случай: однажды в волость приезжал губернатор, и вызвал его поговорить. Разговор получился хороший — губернатор сказал, что хотя на Семенова поступило несколько доносов, он счет их ложными, и вообще поддерживает его стремление к переменам.

Но что было бы, если бы губернатор был противником реформы?

Ведь далеко не все чиновники разделяли идеи Столыпина. Тем более, что у Семенова и раньше были проблемы с законом — в 1906 г. он участвовал в организации сельскохозяйственного предприятия, но одного из крестьян не взяли в учредители, и тот донес, что это было не деловое собрание, а политический митинг.

Власть в те годы, конечно, была не большевистская, но и не такая травоядная, какой ее иногда пытаются представить, и Семенова приговорили к двум годам ссылки в Олонецкую губернию. И лишь благодаря ходатайствам (он приобрел некоторую известность, общался со Львом Толстым и его помощником Чертковым) приговор заменили на высылку заграницу. А если бы у него не было заступников?

Мы так разбираем эти местные истории, чтобы подчеркнуть — аграрная реформа, в действительности, представляла собой множество, десятки тысяч микрореформ, которые в каждой общине проходили по-своему, и где-то продвинулись достаточно глубоко, а где-то даже не начинались.

Свой отпечаток накладывало и то, что преобразования проводились, пусть и по заявкам крестьян, но все-таки чиновниками. В деревне они были чужаками, которые смотрели на свою работу как на технический проект, который нужно было выполнить формально и по инструкциям и уехать. Это придавало им некоторую независимость от деревенских склок, но и мне мнение общества в меньшей степени учитывалось при землеустройстве.

В прошлой заметке мы упоминали работу С.Прокоповича «Опыт исчисления народного дохода 50 губерний Европейской России», в которой он попытался вычислить народный доход в 1900 г. Спустя много лет он провел аналогичное исследование для 1913 г., и разумеется, большим удобством для понимания динамики является применение в обоих случаях одинаковой методологии. В эти годы, действительно, был значительный экономический рост, но сыграли ли в нем значительную роль те 5-6% единоличников, которые были землеустроены во второй половине этого периода? За счет чего он шел?

Для понимания нужно вспомнить об изменениях в мировой экономике, частью которой была Российская империя.

В конце 19 века заканчивается т.н. Долгая депрессия (1873-1896 гг.). Речь идет не об экономическом упадке, а о снижении цен. Особенно оно было заметно в Британии, которая не пошла по пути протекционизма. Но в 20 веке цены стали расти, и он воспринимался современниками как век дороговизны.

Происходило это по обе стороны океана.

Так, К.А.Пажитнов в своей работе 1912 г. «Современная дороговизна на Западе и в России» приводит данные о движении оптовых цен на определенный набор товаров в Соединенных Штатах — если среднее 1890-1899 гг. принять за 100%, то в начале 1910 г. они составят около 133%. Этот рост цен отразился и на российской экономике, тем более, что в ней такую важную роль играли добыча и производство сырья — сельскохозяйственных продуктов, полезных ископаемых, лесоматериалов.

В своей работе Прокопович приводит динамику цен на основные сырьевые товары. Например, он сравнивает цены по основным зерновым (рожь, пшеница, ячмень, овес и др.) в среднем за 1909-1913 гг. к 1896-1900 гг. и получает средний прирост на 35%. В целом по селькому хозяйству за 1900-1913 гг. он видит прирост на 89%, а с поправкой на рост цен — на 34%. Происходил он как за счет роста посевных площадей, так и за счет роста урожайности, на которую сильно влияли погодные условия.

Подобную статистику он приводит и по горнорудной промышленности. Так, марганцевая руда за 1900-1913 гг. подорожала примерно в 4 раза, каменный уголь — почти в полтора. В целом по горнорудной промышленности получается прирост примерно на 114%, с поправкой на рост цен — на 84%. Разумеется, это не совсем так работает, ведь более высокая цена сама оказывает влияние — стимулирует добычу на старых месторождениях, разработку новых. Кроме того, не следует забывать о роли «системы Витте», о которой уже говорилось.

Таким образом, он обнаруживает заметный рост цен во всех рассмотренных им сферах экономики.

Весь народный доход он оценивает примерно в 11,8 млрд.руб., прирост — в 79%, с поправкой на рост цен — на 39%. Он приводит собственную оценку населения 50 европейских губерний и его прироста — примерно на 19%, что дает прирост дохода на душу примерно на 51%, до 101 руб. Но, если учесть рост цен, получается прирост всего на 17% за 13 лет. Это, конечно, уже не так впечатляет.

Кроме того, Прокопович сравнивает свою оценку подушевого дохода с аналогичными оценками для стран Европы, со ссылкой на данные журнала Economist, сопоставляя их с расчетами Малхолла для 1894 г. Для Британии он составил 463 руб. (прирост на 70%), для Франции 355 руб. (на 52%), для Германии 292 руб. (на 59%), для Италии 230 руб. (на 121%), для Австро-Венгрии — 227 руб. (на 79%).

Для корректного сравнения, конечно, хотелось бы иметь одинаковые периоды и единообразно подсчитанные индексы потребительских цен.

То есть у нас по-прежнему нет убедительных доказательств того, что Россия догоняла Запад.

Скорее мы можем говорить о том, что нее, как для страны, во многом, сырьевой в 1900-1913 гг. складывалась сравнительно благоприятная внешняя ценовая конъюнктура, но даже с ней сильно сократить отставание от Запада не удалось.

А что было бы при неблагоприятной конъюнктуре?

Вероятно, в отношении России можно использовать термин «отстающая модернизация», особенно если говорить о долгосрочном периоде — 1861-1914 гг. При этом, конечно, она в какой-то степени адаптировалась к остальному миру и его изменениям, знакомясь с новыми товарами, технологиями, идеями. В то же время, в окружающем мире складывался и менялся спрос на товары из России, прежде всего, конечно, на сырье.

Еще до начала Первой мировой начался интересный процесс, когда на смену гужевым повозкам стали приходить бензиновые автомобили, а вот для освещения все чаще использовалось электричество (в основном, получаемое сжиганием ископаемого топлива — угля, торфа), а не керосиновые лампы.

Со временем это привело к росту спроса на нефть, и нельзя исключать, что если бы экономика России продолжила бы развиваться на более-менее рыночных началах, нефть и другие полезные ископаемые со временем потеснили бы продукцию сельского хозяйства в качестве главных предметов экспорта.

В этой связи полезно рассмотреть альтернативные пути развития России в 20 веке. Но это уже в другой статье.

Dmitry Zilberman

Из заметок в группе фейсбука «Либертарианство, австрийская экономическая школа. Libertarianism, Austrians» от 25 ноября 2020 г и 11 декабря 2020 г.

P.S.

*Пятичленка (жарг.) – марксистская теория общественно-экономических формаций. Согласно этой теории существует 5 последовательных общественно-политических формаций: первобытно-общинный строй, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, коммунизм.

Leave a Comment